0+

Понедельник-пятница – с 9.00 до 19.00

Воскресенье – с 9.00 до 16.00

Суббота – выходной

Последний четверг месяца – санитарный день

 Уважаемые читатели, мы работаем для вас:

 22 февраля  с 9:00 до 18:00,
25 февраля – с 9:00 до 16:00.

23, 24 февраля библиотека не работает.

Администрация

 

 

 

head

  Доровских Сергей Владимирович

 А вдруг расплачусь?..

 Рассказ

Назад

 

А вдруг расплачусь?..

Моему сыну Лёве,
   делающему первые успехи в шахматах

Наш тихий дворик всё-таки не тот, каким был раньше…

Смотрю в окно, приподняв занавеску, и… вроде бы всё то. Весна, похожая на ту, что была в детстве. Лужи на асфальте после дождика, голуби перебирают красными лапками и ворчат; стены дома сталинской постройки такие же – песочного, унылого цвета… Те же стол с лавочкой в тени каштана – стоят промокшие и сиротливые.

Вот поэтому я и не верю родному двору, не такой он стал, что раньше. Потому что не выйдет, не посидит за этим столиком тихий старик Марк Моисеевич Фишер. Давно уже проводили его в последний путь, и я запомнил эти похороны. Нет, они были самые обычные, в угрюмый осенний день. Просто тогда я понял – когда человека выносят под траурную музыку, ты уже не успеешь попросить у него прощения, что-то объяснить. Ничего не успеешь, что мог сделать ещё вчера…

Ничего не вернуть. Лавочка и скамейка только остались, как и раньше. Крепкие, дубовые, Марк Моисеевич сам делал – с душой. Он ведь столяром был, или токарем, не помню и могу ошибаться.

Одно скажу точно – старик оправдывал свою фамилию. Нет, не в том смысле, что Фишер значит «рыбак», к этому он был как раз равнодушен. А вот в шахматы играл не хуже знаменитого Бобби Фишера. Мы – дворовые мальчишки, даже спорили, притом на полном серьёзе, что нужно организовать на международном уровне грандиозный турнир «Фишер – Фишер». Мы бы без колебаний все копеечные сбережения поставили бы тогда на нашего, своего Фишера.

Марк Моисеевич хотя и вёл жизнь тихую и неприметную, но был символом нашего двора. Вернее, без него мы не могли представить наш двор в тёплое время года. Старик пропадал с наступлением холодов, притом и пропадал как-то основательно – даже в булочной его не видели.

Был он молчалив, никто никогда не замечал, чтобы Марк Моисеевич повысил голос или даже кому-то возразил. Если во дворе возникали споры, выяснялись отношения, он оставался безучастным – продолжал задумчиво играть партию с самим собой. И я заметил, в его задумчивых глазах всегда отражалась печаль. Ещё он никогда не улыбался и не смеялся. Нет, он всё-таки оправдывал фамилию – даже внешне Марк Фишер походил на губастую донную рыбу. Такие живут в морских глубинах и никогда не видят солнца. Мальчишки иногда дразнили его, но старик умел сделать так, чтобы быстро стать их другом. Притом ненавязчиво, и почти без слов.

Он посматривал на нас сквозь стёкла очков-«велосипедов», и только теперь я понимаю, как тепло он любил нас! Наверное, потому что прожил одинокую жизнь и не стал отцом и дедом. Иногда я слышал, как взрослые зубоскалили, спрашивали у него, почему он так и не женился? Тот уходил от ответа, или отвечал какой-нибудь старой еврейской шуткой, но по обыкновению совсем не смеялся.

Да, нас, мальчишек, он обожал. Я теперь понимаю это, потому что многое он нам хотел отдать. В прямом смысле – старик раздарил нам много разного барахла, но и не только.

Но самое ценное – он научил нас играть в шахматы.

Поначалу нас тянул вовсе не процесс игры, мы его не понимали. Мы любили рассматривать удивительные шахматные фигурки, отлитые из янтаря. Марк Моисеевич разрешал их брать, но только с большой осторожностью, говоря, как легко их разбить. Мы любовались через светлые и тёмно-медовые фигурки на солнце. Вспоминаю, и будто сейчас держу шахматного коня – он больше похож на морского конька, в нём причудливо играют лучи. Его невольно хотелось лизнуть и даже надкусить, словно был он сахарным, как леденец на палочке.

Фишер говорил, что никогда бы не купил такие шахматы, очень они дорогие, он получил их как главный приз за победу в республиканском турнире.

Учил играть он нас тоже по-особенному, вот бы записать эту методику, но тогда ни у кого не было видеокамер. По выходным мы все смотрели телепередачу, где пелось, что «Я всегда с собой беру видеокамеру». Но кто этот «я» и кто все эти люди, присылающие записи на телевидение, мы не понимали. Ни у кого такой роскоши, как видеосъёмка, не было. А жаль. Теперь остались лишь обрывки в памяти, как и что объяснял  нам старик.

О шахматах он говорил как о целом мире, где кипят такие же человеческие страсти. В этом мире живут отважные герои, прекрасные королевы и воины в доспехах и латах… а мы были в этой игре мудрыми и отважными полководцами, и только от нас зависел исход кровопролитной битвы, где звенят мечи и мчатся колесницы.

В один из весенних вечеров двор опустел. Едва моросил тёплый майский дождик, всех разогнав по квартирам. Это сейчас у всех пластиковые окна, которые чуть опускаются для проветривания, а в то время были деревянные, и их распахивали настежь. Все ужинали, доносился запах жареной картошки с луком. А Марк Моисеевич не ужинал – он сидел один, могучие ветви каштана прятали его от мороси. Он снова был в мире шахмат – в мире, который составлял, пожалуй, главную часть его большого и глубокого одиночества.

Я шёл с уроков – получил плохую оценку, и потому не хотел подниматься, знал, как крепко всыпит мать. Заприметив меня, старик подозвал, и я охотно подошёл, положил ранец на лавку:

- Ну что же, сразимся, доблестный рыцарь? – спросил он.

И мы стали играть. Я заметил, что дедушка Марк поддаётся, жертвует фигуры – наверное, специально делает грубые ошибки, подумал я, чтобы научить распознавать их и находить верные ходы. Помню, как радовался, прыскал смешками, прихлопывал в ладоши, что-то говорил… и так увлёкся, что быстро проиграл. Старик хитроумными жертвами загнал меня в ловушку.

Когда мы поменялись фигурами, и я уже играл за белых, а точнее, за светло-янтарных, я спросил его… о войне. Не знаю даже, почему. Должно быть, потому что дело шло к 9 Мая, тогда отмечали пятьдесят лет Победы, и потому в школе нам много об этом говорили:

- А вы на войне играли в шахматы? Или там не играют?

- Почему же, - он помолчал – то ли задумался над очередным ходом, то ли вспоминал прошлое. – Играли иногда. Даже случай такой был, не знаю, стоит ли тебе рассказывать.

- Расскажите-расскажите! – мы совсем отвлеклись от партии, я слушал.

- Да случай нехороший, так нельзя поступать ни в коем случае. Мы просто тогда совсем мальчишками были. Постарше тебя, конечно, но глупые ещё. Смерти не боялись, что ли… Был у меня друг на фронте – Вася Пареный, как и я, сержант. Единственный настоящий друг, такой один на всю жизнь даётся, двух не бывает, запомни! – и он показал мне палец, посмотрел внимательно чёрными рыбьими глазами. – И вот случай, значит, такой. Затишье, боя нет. То ли лужайка, то ли поле у посадки, не вспомню уже, но место такое, ровное. Играем мы с Пареным, увлечённо. Счёт ровный, идёт решающая партия, вокруг даже зрители собрались, можно сказать, болельщики, из наших. Шумят, обсуждают. Пока ни у кого перевеса нет ни по фигурам, ни по положению на доске, но тут как тут – артобстрел с воздуха. Все кинулись врассыпную, это наши-то бойцы-зрители. А мы, ничего, сидим с Пареным дальше! Оба то упёртые, молодые, неумно это, ещё раз говорю.

Я округлил глаза:

- И вы не убежали?

- В том и дело, что нет. Даже более того – играем, фигуры двигаем. До сей поры помню – рвануло сзади, мне до спины комья земли долетели, а могли ведь осколки. Ничего. Он – ход, я – ход. «Мат будет!» - Васька смотрит лукаво, и смеётся. И я смотрю ему в глаза, как тебе сейчас, и отвечаю: «Мат будет в Берлине!» Ох и были мы тогда… А как обстрел кончился, тут уж не до игры. Мы тогда на ничью согласились. Так и вышло ведь – ничья.

- А потом что?

- Погиб Пареный. Не увидел он мата в Берлине. Не увидел… Ладно, ходи, отвлеклись.

Меня так взбудоражил рассказ старика, что я впервые не смог уснуть ночью, ворочался, думал. А утром рассказал учительнице, что живёт у нас во дворе ветеран, настоящий герой, всю войну прошёл, наверное – я тогда добавлял от себя много, потому что не знал ничего. Она меня похвалила, сама обрадовалась – мол, приводи дедушку на урок Мужества, пусть и ребятам расскажет о фронтовых дорогах. Так и сказала. Ей как раз нужно было, оказывается, кого-то найти подходящего среди фронтовиков для выступления.

Помню, как бежал я, окрылённый, по-другому и не скажешь – дороги под собой не видел. Марк Моисеевич снова сидел за столиком, играл сам с собой – где же ему быть, этому привычному тихому символу нашего двора… Мой запальчивый, на придыхании рассказ выслушал спокойно, достал клетчатый платок и долго протирал кругляши очков. Потом сказал:

- Прости, но не пойду к ребятам. Не могу.

- Почему? – я округлил обиженные глаза.

- Не могу. Я никогда не выступал, да и… вдруг не выдержу – ещё и расплачусь. Этого только не хватало. Нет, прости, дружочек, нет.

Я не простил! Не мог просто простить! Я весь налился краской и сам чуть не расплакался. Убежал домой, сказав что-то нехорошее старику. И потом больше с ним не разговаривал, обходил столик стороной. Марк Моисеевич смотрел на меня грустно, подзывал даже, но я не шёл… Я был уверен, что «А вдруг расплачусь?» было сказано с издёвкой. Будет он ещё плакать, как же! Он же фронтовик! Мне война тогда представлялась чем-то вроде шахматной игры, где есть герои, доблесть, атаки. А он, он… Да просто не захотел и всё, может, ему лень идти, ведь старик никуда дальше своего столика и не ходил! Вот и всё! То, что Марк Моисеевич ответил честно, и подумать не мог…

Наш тихий дворик всё-таки не тот теперь, нет… С тех пор как проводили, как водится, всем двором тихого фронтовика, стал пустым и сиротским каким-то. Прожил дедушка Марк с момента моей с ним размолвки ещё года три или четыре, я стал вообще ершистым подростком. Дурак есть дурак, это возрастное, проходит, хотя и не у всех. Я так и не поговорил с Марком Моисеевичем.

Вот бы сейчас выйти во двор, а он там. Вот бы… сейчас.

Он больше не сыграет там шахматную партию сам с собой. Но… играл ли он на самом деле один? Только теперь понимаю, понимаю, что - нет!

«Ты ходи!»

«И пойду!»

«Мат будет!»

«Мат будет в Берлине!»

Шумят листья старого каштана – он и сам стал коряжистым стариком, умрёт скоро, спилят. Но вот и тень рядом с ним… вроде бы, или мне только кажется. Тень от листвы, так похожа она на силуэт человека с шахматной доской. Надо же, и солнце, солнце проглядывает сквозь листву. Какое хорошее майское солнце!

Вот бы взглянуть на него через янтарную фигурку шахматного коника… вот бы взглянуть…

Назад



Принять Мы используем файлы cookie, чтобы обеспечить вам наиболее полные возможности взаимодействия с нашим веб-сайтом. Узнать больше о файлах cookie можно здесь. Продолжая использовать наш сайт, вы даёте согласие на использование файлов cookie на вашем устройстве